История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье
Но все это сопротивление могло лишь отсрочить их катастрофу и в конце концов сделать ее полной; а Тит, который уже считал Иерусалим своим завоеванием и по этой причине был заинтересован в том, чтобы он не погиб, предпочел бы, чтобы его победа была обусловлена покорностью осажденных, а не силой его оружия, и чтобы процветающий город был памятником его славы, а не грудой развалин. Поэтому он снова попытался открыть глаза слепцам, бегущим к своей гибели, и попросил Иосифа, поскольку к нему скорее всего прислушаются, призвать их принять какой-нибудь спасительный совет.
Иосиф, обойдя стену, нашел место, где его могли услышать с меньшим риском, и, возвысив голос, со слезами умолял соотечественников пожалеть себя, народ, родину и храм, проявить хоть ту заботу о святыне, которую проявляют даже чужеземцы. «Римляне, – говорил он, – чтут ваше святилище, хотя оно им чуждо и принадлежит врагам; а вы, выросшие в его культе, если оно уцелеет, останетесь его единственными хозяевами, – вы стремитесь его уничтожить! Какая надежда у вас противиться силе, покорившей весь мир, которой подчинились ваши предки, лучшие вас? Какие ресурсы остались, когда большая часть города взята, а в уцелевшей вы страдаете больше, чем при штурме? Римляне знают: голод терзает народ, а скоро – и воинов. Этот враг непобедим, он сокрушит вас даже без римлян». Иосиф грозил беспощадной расправой в случае сопротивления и обещал прощение за сдачу. Но он имел дело с ожесточенными душами: одни насмехались, другие бранили, некоторые стреляли в него.
Не сдаваясь, он доказывал на примерах всей их истории, что Бог всегда был единственным защитником нации во всех бедствиях, а теперь явно предал их римлянам за грехи. «Вы надеетесь на храм, который оскверняете, – сказал он. – Бог покинул его и перешел к вашим врагам. Как Ему оставаться там, где вы устроили притон разбоя? Праведник бежал бы из оскверненного дома, а вы думаете, Бог захочет жить в месте, полном злодеяний!»
Иосиф закончил свою речь, вновь напомнив им те же доводы, с которых начал. «Жестокосердные! – сказал он. – Устыдитесь, наконец, того состояния, в которое ваша ярость повергла ваше отечество. И какое это отечество! Взгляните на его красоту и великолепие. Какой город! Какие богатые дары, принесенные всеми народами и царями вселенной! И это-то вы собираетесь разрушить, это-то хотите предать огню. И вы даже не тронуты судьбой ваших семей, ваших жен и детей, которым не избежать гибели – либо от голода, либо от войны! Не думайте, что мной движет личный интерес в тех увещеваниях, которые я обращаю к вам сегодня. Я знаю, что все, что мне дорого в мире, заперто здесь вместе с вами – моя мать, моя жена и все мои родные. Но я готов принести их в жертву ради спасения отечества. Счастлив был бы, если бы их смертью и моей собственной я мог купить ваше раскаяние!»
Эти столь трогательные слова, эти столь горькие упреки не произвели никакого впечатления на мятежников, но подействовали на народ и побудили многих покинуть город. Они продавали свое имущество за бесценок и, проглатывая золото, полученное от этих сделок, бежали в лагерь Тита, который позволял им уйти и поселиться спокойно в любом месте страны по их выбору. В этом решении они находили всевозможные выгоды: они избавлялись одновременно и от гнета своих жестоких тиранов, и от ужасов голода.
Ибо голод в Иерусалиме достиг крайней степени. Ни пшеницы, ни хлеба там уже не было видно; а то немногое, что оставалось спрятанным в потаенных уголках, продавалось на вес золота. Это бедствие, само по себе столь ужасное, усугублялось еще яростью мятежников, которые, живя сами в изобилии, отнимали у народа последние запасы – то ли для создания складов, то ли для сохранения своих собственных припасов. Они врывались в дома силой и проводили там тщательные обыски; и если находили спрятанную еду, то жестоко обращались с хозяевами, обвиняя их во лжи и обмане; если же ничего не находили, то мучили их, чтобы вынудить указать тайники. А признаком, по которому они определяли, у кого есть пропитание, а у кого нет, было выражение лиц и общий вид людей. Всякий, кто сохранял видимость здоровья, становился подозрительным в глазах тиранов и подвергался их преследованиям. Эти ненавистные и невыносимые притеснения заставляли несчастных, у которых еще оставалась какая-то еда, прятаться, чтобы поесть, словно они совершали преступление. Беднейшие часто ели зерна сырыми; другие варили их наспех, в постоянной тревоге, и, без всякой иной подготовки, выхватывали из огня полуиспеченные лепешки и жадно пожирали их. Многие, не имевшие ни пшеницы, ни ячменя, тайком уходили ночью за город, чтобы собрать дикие травы или зелень. Некоторые из них попадали в руки врагов. Другие, сумевшие избежать встречи с римлянами, на обратном пути захватывались своими же воинами, которые отнимали у них жалкие плоды их трудов. Напрасно несчастные умоляли грабителей со слезами, взывая к грозному имени Бога, оставить им хоть часть того, что досталось им ценой таких опасностей; они ничего не получали – и были еще счастливы, если те, кто их обирал, оставляли им жизнь.
Таковы были жестокости, которые мятежники чинили над простым народом. Богатые и знатные, ложно обвиненные либо в сговоре с римлянами с целью сдать город, либо в намерении бежать в их лагерь, предавались смерти или, по крайней мере, наказывались конфискациями и штрафами. И оба тирана, которых жажда власти сделала врагами, находили полное согласие в притеснении граждан. Они пересылали их друг другу и делили между собой их имущество.
Так исполнялось предсказание, данное Иисусом Христом, о бедствии, которое превзойдет все, что было прежде, и все, что будет после [8]. Иосиф [9] буквально употребляет те же выражения, чтобы обобщить все, что он подробно рассказал о бедствиях Иерусалима; и он добавляет, что виновниками этих страданий были самые злые люди из всех, когда-либо появлявшихся среди человечества.
И все же в несчастьях иудеев недоставало бы чего-то, если бы они всегда находили спасение у римлян и если бы милосердие их врагов продолжало служить им утешением в том, что они терпели от своих тиранов. Тит, узнав, что множество людей выходит за стены, чтобы собрать жалкую пищу, расставил засады, чтобы захватить их; и желая сломить непоколебимую гордость осажденных, которые сильно мешали его рабочим, он счел нужным показать пример жестокости на их соотечественниках, попавших в его руки, и приказал распять их на виду у города. Число этих несчастных было огромным: иногда за ночь захватывали до пятисот человек; и вскоре не хватало ни земли для крестов, ни крестов для пленных.
Но мятежники были так далеки от того, чтобы дрогнуть, что даже воспользовались этим ужасным зрелищем, чтобы обманом разжечь в народе ненависть к римлянам. Они убеждали людей, будто те, кого так жестоко пригвождали к крестам, были молящими о пощаде, а не пленными, и, силой приводя на стены родных и друзей этих несчастных жертв, говорили: «Вот как римляне обращаются с теми, кто просит у них милости! Вот чего вам следует ожидать, если вы решите искать у них спасения!» Эта хитрость подействовала на многих и удержала их от бегства. Напротив, для некоторых она стала причиной добровольно сдаться римлянам, предпочитая смерть и мучения медленному угасанию от голода.
Тит, желая отвратить эту ошибку, решил рассеять ее; и, приказав отрубить руки нескольким пленникам, отправил их в город, чтобы они рассказали своим согражданам правду о произошедшем. В то же время он вновь обратился к вождям обеих враждующих группировок, убеждая их не доводить дело до крайности, обещая им сохранение жизни, а также спасение их города и храма. Чтобы подкрепить свои увещевания угрозой, он лично инспектировал осадные работы и подгонял рабочих, чтобы те быстрее завершали их. Однако все эти попытки лишь усилили дерзость обезумевших мятежников, с которыми он пытался
